Глава II

Fede santa¹

 
     В музее Вены имеется две медали, одна из которых представляет Данте, а другая–художника Петра из Пизы; обе имеют на оборотной стороне буквы F.S.К.I.P.F.Т., которые Ару расшифровывает так: Frater Sacrae Kadosch, Imperialis Principatus, Frater Templarius.¹ Для первых трех букв эта интерпретация явно не корректна и не обнаруживает вразумительного смысла. Мы думаем, что надо читать: Fidei Sanctoe Kadosch. Союз Fede Santa, в котором, вероятно, Данте являлся одним из руководителей, был Третьим Орденом, в цепи преемственности, ведущей свое происхождение от тамплиеров, благодаря чему оправдывается название Frater Templarius, и его высшие чины носили титул «кадош» – древнееврейское слово, обозначающее «святой» или «посвященный, сохранившееся вплоть до наших дней в высших степенях масонства. Отсюда ясно, что Данте не без основания в качестве гида в конце своего небесного путешествия² берет св. Бернарда, написавшего устав Ордена Тамплиеров. По-видимому, тем самым он хотел указать, что в условиях его эпохи доступ к высшей степени духовной иерархии возможно получить только через посредничество данного святого.
 
     Что же касается Imperialis Principatus, то может быть, не следует ограничиваться рассмотрением политической роли Данте, свидетельствующей о благоволении имперской власти организациям, к которым он принадлежал. Кроме того надо заметить, что «Священная империя» обладает символическим значением, и даже ещё сегодня в шотландском масонстве члены Высших Советов квалифицируются как чины «Священной империи», а титул «Принц» входит в наименование довольно большого числа степеней. Более того, руководители различных организаций розенкрейцерского происхождения начиная с XVI века носили титул император. Имеются основания думать, что Fede Santa во времена Данте представляла определенную аналогию с тем, что было позднее «Братством Розы и Креста», если только оно и не происходило из неё более или менее непосредственно.
 
     Мы нашли много других сопоставлений того же рода, и сам Ару обратил внимание на достаточно большое их число; один из существенных пунктов, которые он осветил, но не извлек из него все содержащиеся следствия, – это значение различных символических мест, описанных Данте, и в особенности мест, ассоциированных с теми или иными «небесами». То, что представляют собой эти места есть на самом деле различные состояния, а небеса – это суть собственно «духовные иерархии», то есть степени посвящения; было бы интересно в этом отношении установить соответствие между концепциями Данте и Сведенборга, не говоря уже о некоторых теориях древнееврейской Каббалы и особенно исламского эзотеризма. Данте сам дал по этому поводу указание, достойное внимания: «Чтобы увидеть то, что подразумевается под третьим небом... говорю, что под небом подразумеваю науку, а под небесами – науки».³ Но каковы на самом деле эти науки, которые надо подразумевать под символическим обозначением «небеса», и надо ли видеть здесь намек на «семь свободных искусств», которые Данте, впрочем, как и все его современники, так часто упоминает? Так думать позволяет то, что, согласно Ару: «Катары в XII веке имели как знаки отличия или пароль астрологическую доктрину: свои посвящения они производили в день весеннего равноденствия; их научная система основывалась на учении о соответствиях: Луне соответствовала грамматика, Меркурию – диалектика, Венере – риторика, Марсу – музыка, Юпитеру – геометрия, Сатурну – астрономия, Солнцу – арифметика или просвещенный разум». Таким образом, семи планетным сферам, которые и есть семь первых из девяти небес Данте, соответствовали семь свободных искусств, в точности те же самые, имена которых мы видим на семи сегментах левого стояка лестницы кадош (30 степень шотландского масонства). Восходящий порядок в этом последнем случае отличается от предшествующего случая лишь перестановкой, с одной стороны, риторики и логики (которая заменена здесь диалектикой) и, с другой стороны, геометрии и музыки. Кроме того, наука, соответствующая Солнцу, – арифметика, – занимает ранг, который обычно принадлежит этой звезде в астрологическом порядке планет, то есть четвертый, середину седьмицы, тогда как катары её располагают на самом верху их Мистической Лестницы, как и Данте это делает для своей аналогически соответствующей веры (emounah), отображаемой при помощи правого стояка лестницы, то есть для той самой таинственной Fede Santa, в которой он сам был кадош.⁴
 
     Однако следует сделать ещё одно замечание по этому поводу: как получилось, что соответствия такого рода, составляющие подлинные степени посвящения, были применены к свободным искусствам, которым обучали официально и публично во всех школах? Мы думаем, что следует их рассматривать двумя различными способами: один экзотерический, а другой эзотерический. С любой светской наукой может быть сопоставлена другая наука, которая относится, если угодно, к тому же предмету, но рассматривает его с более глубинной точки зрения, и которая для этой светской науки есть то же самое, что высший смысл писаний для их буквального смысла. Можно ещё сказать, что внешние науки предоставляют способ выражения высших истин, потому что сами эти науки суть только символ чего-то такого, что принадлежит другому порядку, потому что, как сказал Платон, чувственное есть только отражение интеллигибельного. Феномены природы и события истории все имеют символическое значение в том, что они выражают что-то из тех начал, от которых они зависят, и по отношению к которым они являются более или менее удаленными следствиями. Таким образом, всякая наука и всякое искусство может при правомочном аналогическом переносе обрести истинную эзотерическую ценность. Почему выражения, заимствованные из свободных искусств, не могли играть в средневековых посвящениях роль, сходную с той, которую играет в умозрительном масонстве язык, заимствованный в искусстве строителей? И мы пойдем даже ещё дальше: рассматривать вещи таким образом – это значит, в конечном итоге сводить их к принципу; следовательно, эта точка зрения свойственна самой их сущности, а не является своего рода попутным добавлением. А если это так, то не может ли относящаяся к ней традиция восходить к самому истоку наук и искусств, в то время как исключительно светская точка зрения будет тогда являться лишь чистым нововведением, проистекающим из общего забвения этой традиции?
 
     Мы не можем здесь рассматривать этот вопрос во всевозможных развертываниях, которые он заключает в себе, но посмотрим, в каких словах сам Данте в комментарии, данном им к своей первой Канцоне, обозначает способ, в соответствии с которым он применяет к своему произведению правила некоторых свободных искусств:

О uomini, che vedere non potete la sentenza di questa Canzone, non la rifiutate pero; ma ponete mente alia sua bellezza, che e grande, si per costruzione, la quale si pertiene alli grammatici; si per I’ordine del sermone,che si pertiene alli rettorid; si per lo numero delle sue party,che si pertiene alli musici. ⁵

    Нет ли в этом способе рассматривать музыку в отношении к числу, то есть воспринимать данное искусство как науку ритма во всех её соответствиях, отзвука пифагорейской традиции? И не та ли эта традиция, что позволяет понять «солнечную» роль, приписываемую арифметике, из которой она делает общий центр всех других наук, а также и те отношения, которые их связывают между собой, и в особенности – музыку с геометрией через познание пропорций в формах (которое находит свое прямое применение в архитектуре) и с астрономией через гармонию небесных сфер? Далее мы увидим, какое фундаментальное значение имеет символизм чисел в произведении Данте; и если этот символизм и не является исключительно пифагорейским, и если его присутствие в других доктринах объясняется просто-напросто единством самой истины, то от этого не становится менее верной идея о том, что от Пифагора к Вергилию и от Вергилия к Данте «цепь традиции», несомненно, не прерывалась на земле Италии.